Главная » Общество » Их взрослое детство

Их взрослое детство

Героические земляки

«Я с девяти лет в колхозе работала. Спрос как со взрослых был. Места для пашен расчищали, а там пни чуть не с нас ростом – попробуй выкорчуй. На сенокосе до первого снега работали: вода в озере уже ледком затянется, а ты обмотаешь босые ноги травой, да и лезешь в эту воду осоку косить или сгребать. Торбаса мы берегли, не надевали, других-то нет. Когда окоченеешь вконец, залезешь на кочку, помочишься на ноги. Постоишь, пока тепло, потом обратно – работать», — рассказывает народная мастерица, член Союза художников РФ Анна Алексеевна Волкова, в девичестве – Михайлова.

А после рабочего дня Анчик, пристроившись рядом с матерью, шила из заячьих шкурок рукавицы и шапки для красноармейцев, веря – что-то из этого непременно достанется старшим братьям, ушедшим на фронт.

«Залягут где-нибудь и затаятся»

Живет она рядом с 20-й школой. А им, детям военных лет, было не до учебы.

— Осенью темнеет рано, бывало, распряжешь коня или быка, чтобы попаслись, а у них уже и сил на это нет. Залягут где-нибудь и затаятся. Ищешь, ищешь в кромешной тьме, а они не то что на зов не откликаются, но даже, кажется, не дышат, чтобы только не нашли их, дали отдохнуть хоть немного.

А после рабочего дня Анчик, пристроившись рядом с матерью, шила из заячьих шкурок рукавицы и шапки для красноармейцев, веря – что-то из этого непременно достанется старшим братьям, ушедшим на фронт.

Дом их стоял в местности Сайылык, неподалеку от Екюндю. Младший брат Николай работал на конеферме. С конефермы его в 1941-м и забрали – даже домой заглянуть на прощанье не успел. Потом из Читы пришла посылка с его одеждой – отправил, когда им обмундирование выдали. Анчик, как увидела, залилась слезами. Плакала и никак не могла остановиться…

Младший брат Николай работал на конеферме.

«Все идем и идем куда-то»

В 1942-м ушел на войну старший, Иван. Парней и мужчин со всей округи собрали, колхоз лошадей дал. Один решил свою сестру до города подвезти. Военкоматский, который за ними явился, вскинулся: «Не положено!». А тот уперся – не хочет девицу с коня ссаживать. Наскакивают друг на друга: пыль столбом, ругань, крики – хоть уши затыкай. А когда уехали, стало так тихо…

Как обратно до дома добрались – кто знает, но только добрались и в нетопленой юрте замерзли насмерть.

Обезлюдел наслег – из одной семьи по два-три человека забрали. У Михайловых тоже трое ушли: Николай, Иван и зять Василий, первый стахановец: когда зерносклад строили, он один 40 шестиметровых бревен заготовил – сам деревья повалил, сам и ошкурил; на сенокосе по два с лишним гектара в день выкашивал, а однажды установил рекорд колхоза – 3,64 га. Он даже до передовой не добрался – умер по дороге от тифа.

Иван в последнем письме писал: «Все идем и идем куда-то. Исхудали до крайности, еле на ногах держимся…»

 

На братьев похоронки пришли в 1943-м – первая летом, вторая осенью. Иван в последнем письме писал: «Все идем и идем куда-то. Исхудали до крайности, еле на ногах держимся…»

«Лиственничной заболонью спасались»

А они и сами еле на ногах держались. Засуха. Все, что посеяли, на корню сгорело, а что не сгорело – саранча пожрала. Но план выполнять надо: зерно сдай, масло сдай, мясо сдай. Налог военный, заем… К зиме люди начали умирать от голода.

— У соседей наших, Платоновых, отца то ли на Север, на лов рыбы, забрали, то ли еще куда. Мать одна с четырьмя детьми осталась. А она инвалид, ног у нее не было, на протезах едва ковыляла. Когда совсем невмоготу стало, взвалила на закорки младшего сына и убрела куда глаза глядят.

Мать их всю жизнь ждала, надеялась. Одежду проветривала, торбаса шила. Говорила: «Вернутся – наденут…»

Дочки ее недолго протянули: пошли в лес по дрова – голодные, одежонка худая… Как обратно до дома добрались – кто знает, но только добрались и в нетопленой юрте замерзли насмерть. В тайге их никто искать не стал бы – некому, а так по весне схоронили вместе с остальными, кто зиму не пережил.

А ведь и зерно на складе было, и коровы у многих, да что с того – склад каждый вечер опечатывали, сама вместо отца по ночам его сторожила, а коров, даже личных, забивать нельзя – все на учете. Лиственничной заболонью спасались, да не все ее добыть могли, тут мужчина нужен, чтобы дерево повалил. Очистишь его от сучьев, коры, а потом снимаешь эту заболонь – по 2-3 метра зараз снимается. Режешь помельче и долго-долго варишь. Только наесться ею нельзя.

Голод и холод – вот и все, что в памяти с тех лет осталось. За дровами в лес поедешь, рубишь самые тощенькие деревца – большие-то не под силу, привезешь полные сани, а хватает этого от силы на две растопки: камелек – он прожорливее печки будет.

«Мать их всю жизнь ждала»

— Отец болел сильно – туберкулез у него был, но всю деревню кормил – охотился, рыбу ловил. Многие потом говорили, что без него не выжили бы. А он почти сразу после войны умер.

На озеро мы с ним вместе ходили, я ему помогала. Сети по ночам чинила. Лампа у нас была керосиновая, как зеницу ока ее берегли. А на работу затемно выходили. Взрослые по звездам, по Юргэл (Плеяды – прим. авт.), определяли, пора ли.

За мной и отцом бригадир приходил. Наш Чуорунай так его облаивал, что все соседи слышали. Его брат Иван до войны из Вилюйска привез. Он оттуда с пустыми руками никогда не возвращался. Раз со значком каким-то приехал, сказал: «Осоавиахим». До сих пор не знаю, что это за Осоавиахим такой. Но он им гордился, носил не снимая.

А в другой раз со щенком явился. У нас таких отродясь не бывало, только лайки, а этот – дворняжка. Но когда подрос, хорошо дом охранял. Бригадир в него и палками, и чем ни попадя швыряет, а Чуорунай знай себе заливается.

Призвали потом бригадира-то, он из армии только через несколько лет вернулся, а сторож наш все равно его узнал, облаял так, что в ушах звенело. Чуорунай долго жил – был черный, стал совсем седой. А Ивану с Николаем так и не довелось состариться. Мать их всю жизнь ждала, надеялась. Одежду проветривала, торбаса шила. Говорила: «Вернутся – наденут…»

Мать Агафья Васильевна (слева).

«Что ж таких мелких понабрали»

— Мать говорила, что я на Рождество родилась, — начинает свой рассказ старейшая жительница села Илбенге Мария Алексеевна Прокопьева, которой 96 лет. — Жили мы тогда в другом месте, отсюда пять кес будет (кес – 10 км), люди дорогу туда давно забыли.

Колхоз наш назывался «Сталин». Я с восьми лет работала, при коровах была. Все земли тогда распахали, засеяли. Сейчас хлеб готовый в магазине продается, кто угодно проживет, были бы деньги. А тогда – ты его сначала вырасти, собери, а потом мели на жерновах. День-деньской мели.

В 1932 году открыли школу, я начала было учиться, да голодный год настал, пришлось бросить.Нас у матери 12 было. Сколько выжили? Да все и выжили. Но потом брата Макара на войне убили – говорили, что в Белоруссии. А Афанасия в армию не взяли – его лошадь покалечила, хромал сильно. Однако на трудовой фронт все-таки забрали. Куда – не знаю. Но не вернулся он оттуда. Что там с ним сталось, кто знает…

Детишек лет пяти-шести на сенокос отправляли. Мужчины все на войне, а план выполнять надо.

И нас на трудовой фронт взять хотели. Собрали с трех колхозов по десять человек: из колхоза «Андреев» — это с Лекечена, «Ворошилов» — с Арылаха, и мы, из колхоза «Сталин». Дошли пешком до Вилюйска – почти тридцать кес до него, а там на нас едва взглянули: «Что ж таких мелких понабрали, нам таких не надо, назад идите». Ну, мы и вернулись.

Дома-то работы полно, хоть для мелких, хоть для каких. Детишек лет пяти-шести на сенокос отправляли. Мужчины все на войне, а план выполнять надо. Спать некогда – только вроде легли, а уже вставать пора, бригадир в дверь стучит. И есть нечего – что добудешь, то и ешь, даже дети малые силки на зайцев ставили, верши – на рыб. Так и выжили.

Замуж только в 33 года вышла. В войну и сразу после нее не до того было, работа от зари до зари. Шестерых родила, сейчас трое осталось. Двое совсем маленькими умерли, а третий, сынок мой любимый, уже из армии пришел, в Намцах учился и утонул… Сейчас я у старшей дочки живу. Внуков у меня восемь, правнуков шесть.

В разговор вступает дочь, Антонина Николаевна Прокопьева:

— Маме уже за 80 было, а она в хотон ходила, хоть и с тросточкой. Да и теперь, если заштопать что надо, сама штопает. Лишь с этого года стала жаловаться, что нитку в иголку трудно вдеть стало. А я уже без очков не вижу.

На подоконнике в ящичках растет перец.

— Теплица у нас есть, мама салаты любит. Здесь же с колхозных времен капусту выращивали, так что от овощей она не отказывается, ест. Рядом у нее дом свой, где они с отцом жили, а когда он умер, зимовать стала у меня, но летом все же возвращается к себе.В этом доме по-прежнему нужно топить печку, хотя газ в наслег наконец-то пришел. Но от трубы до бабушкиной избушки – 600 метров…

 

Полковой разведчик из Балагаччы

В Вилюйском улусе сегодня живут четыре ветерана Великой Отечественной войны.  Николай Сидорович Николаев, недавно отметивший 98-летие, – один из них. До сих пор они с женой Марией Никифоровной живут вдвоем, отдельным хозяйством. Конечно, дети и внуки то и дело забегают их проведать (благо, дома стоят по соседству), но сам факт говорит о многом.

Николай Сидорович Николаев с супругой.

Единственный сын

О визите журналистов Николая Сидоровича предупредили, и он ждал нас. Пиджак, увешанный орденами и медалями, висел на спинке стула. Надевать его, наверное, было тяжело и в молодые годы… Разглядев среди наград медаль «За отвагу», спрашиваю хозяина, за что именно его наградили. «За языка», — отвечает он.

В неярком свете лампы поблескивают ордена Красной Звезды, Славы и Отечественной войны – степеней в вечерних сумерках мне не разглядеть. — А они?— И они за то же самое. Я ведь в полковой разведке был.

Так и начинается наш разговор.

— Родом я из Тогусского наслега. Родился 13 августа 1919 года. Нас у родителей шестеро было – пять дочек и я, единственный сын. Работать тогда рано начинали – лет с шести-семи: коров на водопой гоняли, быков по пашне водили.

В первый класс пошел, когда мне уже десять исполнилось – там, где мы жили, школы не было, ближайшая – в двадцати верстах, и мать до последнего меня дома держала, а когда пришлось все-таки на учебу отдать, плакала: «Там его мальчишки бить будут, не пожалеет никто – он же чужой для них».

Закончил я в Кыргыдае четыре класса. Потом в совете секретарствовал – других грамотеев не нашлось. А тут война. Повестки пачками приходили. Я свою в июне 1942-го получил. Семьдесят нас было, оседлали мы лошадей – и до Вилюйска. Там на пароход с призывниками из других наслегов сели. И из Якутска так же до железной дороги. А уж потом под Сталинград, под бомбы… Бомбили так, что вспомнить страшно.

«Что за вояку ты к нам привел?»

— Как в разведку попал? Подошел ко мне командир, лейтенант Барабанов: «Ты кто по национальности будешь?». «Якут», — единственное, что тогда по-русски мог сказать. «Якут? Охотник, наверное, хороший», — и смотрит задумчиво. Потом спросил: «Пойдешь ко мне?». Вот так я в полковой разведке и оказался.

Привел он меня в землянку. Гляжу – здоровенные парни лежат. Лейтенант им что-то говорит, а они глядят на меня и со смеху покатываются: что, мол, за вояку ты к нам привел? Сами-то все как на подбор – ростом под два метра, косая сажень в плечах, из одного такого троих, как я, выкроить можно. Только недолго они веселились: лейтенант рявкнул что-то, все сразу и примолкли. Так-то он мягкий был, но за меня с самого начала горой стоял, никому в обиду не давал.

Что еще запомнилось? Еда. Иногда ведь по несколько дней на подножном корму. А нам, разведчикам, двойная порция полагалась. И сто грамм, куда же без них. Я не пил совсем и по сей день не пью – до армии как-то не пришлось, а что на фронте этим делом и подавно увлекаться не стоит, понял сразу, как нам впервые водку выдали: один солдат и выпил вроде немного, а разошелся так, что не удержишь – на бруствер вскочил, кулаком в сторону немецких окопов грозит и кричит что-то. Пуля тут же и прилетела – прямо ему в лоб.

А некоторым нашим товарищам — сколько ни выдай «наркомовских», все мало, и я им свою долю отдавал, так что они меня полюбили.

Хотя, наверное, не только поэтому. Слышал однажды, как говорили обо мне: «Коля наш резвый, как собака, не угонишься за ним». А в нашем деле многое от скорости зависит.

«Друг друга с полувздоха понимали»

К концу войны я уже понимал по-русски, но говорил все равно плохо. А парни меня подбадривали: «Ты, главное, не молчи. Скажи, не стесняйся, мы поймем». Хотя они, наверное, больше угадывали, что я им сказать хочу: мы же столько вместе прошли, что с полуслова друг друга понимали, с полувздоха.

Иногда все-таки невмоготу становилось – так хотелось с кем-то по-якутски поговорить, от души, но ни одного якута за те пять лет, что в армии был, я так и не встретил.

Еще тяжко было, что из дома писем нет. Сами мы не писали – то бумаги нет, то времени. А от своих весточек ждали. Очень ждали.

Помню, почта пришла, кто-то пляшет на радостях, я в сторонке сижу, черные думы одолевают: почему мои-то молчат, живы они или нет? Отец ведь перед самой войной умер, мать с сестрами, как я в армию ушел, совсем одни остались. Командир подсел: «Что, Коля, не пишут?». Я ему – так, мол, и так, ни разу за все время ни одного письма. Он мне и говорит: «Не горюй, напишут». И действительно, вскоре приходит письмо от родственницы – оказалось, командир прямо в наш совет написал, перечислил все мои награды и добавил, что бойцу любая весточка из дома дороже самой высокой из них.  Хороший был командир…

Помню, как он погиб. Мы во время затишья только перекусить собрались, чайник уже почти вскипел, и вдруг крик: «Немцы!». Мы чайник пинком в костер опрокинули – и в бой. Командир на моих глазах упал. Я в горячке не понял, ранен он или убит. Краем глаза заметил, что один немец в меня целится, и срезал его из автомата. А командир так и не поднялся…

Николай Сидорович умолкает. Выцветшие глаза смотрят куда-то вдаль. Неслышными шагами подходит внучка, тихо говорит: «Дедушка устал, ему надо отдохнуть». Потом зовет бабушку, чтобы их сфотографировали вместе. Такими они и останутся в памяти внуков, правнуков – всегда вместе, всегда рядом.

Фото: stolica-s.su

«Якутия», 04.05.2018

08.05.2018
1
0
 618
Кюннэй Еремеева

Кюннэй ЕремееваСмотреть все записи

Окончила филологический факультет ЯГУ. Журналист, писатель, переводчик и большой знаток культуры. Ее статьи отличаются писательским размахом, глубиной и безупречным стилем.
Сборник повестей «Сын тундры», изданный медиа-холдингом «Якутия», удостоен диплома Дальневосточной выставки-ярмарки «Печатный двор-2017» в номинации «Детская книга».

Похожие записи

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

13 − 1 =